Инцидент имел место в специализированном межрайонном суде по уголовным делам Карагандинской области, где рассматривалось дело 17-летнего подростка, обвиняемого в изнасиловании своей двоюродной несовершеннолетней сестры. Процесс проходил за закрытыми дверями. 8 июня юноше должны были вынести приговор. И тут произошло непредвиденное: после оглашения своего вердикта присяжными судья решил распустить их и набрать новых. И все потому, уверены заседатели, что они сочли подсудимого невиновным, а судья считал иначе. 

— С самого начала процесса судья пытался навязать свое мнение, — говорит Ирина Обердерфер. — С первого дня слушаний он просил нас не слушать адвоката подсудимого, не раз повторял, что подсудимый насильник и его непременно нужно посадить. Даже спросил у нас, ища поддержки: есть среди вас педагоги? И когда я утвердительно кивнула, обрадованно сказал, уже обращаясь ко мне: «Ну вот, тогда вы должны со мной согласиться, что парень заслуживает наказания». 

— Сложилось впечатление, что судья сразу занял обвинительную позицию, — говорит другой заседатель, Елена Иванова. — Далее в процессе слушали только сторону гособвинения, а защитника постоянно затыкали. Кроме того, нам не давали ознакомиться с некоторыми материалами дела, не показывали имеющихся в деле фотографий. 

Впрочем, главный сюрприз заседателей ожидал в совещательной комнате, куда они после прений сторон удалились для итогового обсуждения и голосования. 

— Судья пришел к нам в комнату с урной и бюллетенями и заявил: мол, если вы ответите положительно на первые три вопроса, я посажу его (обвиняемого) на два года и разойдемся по-хорошему, — рассказывает Ирина Обердерфер. — Мы сказали: "Подождите, дайте нам ознакомиться с сутью вопросов!" Стали заполнять. Там было так: на второй и третий вопрос отвечаешь, если на первый был положительный ответ. На первый вопрос мы единогласно ответили отрицательно, что "нет, не доказано", и перешли к четвертому. Потом судья просил ответить положительно на седьмой вопрос. И когда в вопросе об изнасиловании мы тоже написали: «нет, не доказано», судья недоуменно спросил: «Вы что, хотите его совсем отпустить?» Разве это не давление? Тем более никаких прямых доказательств того, что произошло изнасилование, в материалах дела не было — ни экспертиз, ни улик, все обвинения лишь на словах. Парню сначала вменяли статью 120 ч.3 — за неоднократное изнасилование несовершеннолетней — и отвергали все ходатайства отпустить его под залог. Затем переквалифицировали на ст. 120 ч. 4 — мол, пусть посидит, наука будет.  

— Еще мы заметили, что ни в одном вопросе нет определения “добровольно” по поводу совершенного полового акта. И судья дописал это слово ручкой, — рассказывает заседатель Айгерим Кернебаева. — Мы стали заполнять бюллетени. По всем имеющимся там вопросам написали, что вина подсудимого не доказана. Судья собрал бумаги и часть из них кинул в урну, а несколько листочков зачем-то положил в свою книгу. Когда мы поинтересовались целью таких манипуляций, он сделал вид, что ошибся, и все-таки забросил бюллетени, куда следует. При этом, как уже заметила Ирина, возмущенно спрашивал: “Вы хотите его отпустить?” 

После этого судья удалился в совещательную комнату, а когда вернулся, то заявил о роспуске присяжных.

— Без подробных объяснений сказал, что будет нас заменять, так как мы раскрыли тайну, — говорит Елена Иванова. — Но мы тайны не раскрывали. Мы сидели в закрытой комнате, даже на обед не выходили. Кроме него, никто к нам не заходил. С самого начала процесса нам было сказано, что между собой мы можем совещаться, а также спрашивать совета у судьи, но оставлять своё мнение при себе. Так всё и было. А в итоге получилось, что мы выносим свой вердикт, а он говорит, что мы нарушили тайну. То есть нас выкинули как ненужное звено. Где справедливость в нашем государстве? Для чего нас тогда вообще собирали, если за нас всё и так заранее решили? 

 

Раскрыть подробности этого щекотливого дела согласился отец парня, оказавшегося на скамье подсудимых. Он рассказал, что его 17-летний сын Олег и его 12-летняя двоюродная сестра Оля с рождения были очень дружны, вместе росли и играли. 

— Мы вообще с родней в хороших отношениях были, — говорит Николай. — Моя жена и отец этой девочки — родные сестра и брат, мы часто вместе проводили выходные, собирались на праздники и какие-то семейные торжества. Дети часто оставались ночевать у бабушки, моей матери. Вот и в тот роковой вечер — события происходили в апреле прошлого года — Оля с Олегом гостили у бабушки. Смотрели телевизор. Залезли оба на диван. Он тесный, прижались друг к другу бочком. Что уж они там смотрели, я не знаю, но в итоге между ними произошёл половой акт. 

При этом Николай уверен, что все произошло по обоюдному согласию. 

— Бабушка находилась в соседней комнате, если бы между детьми происходила борьба, или девочка начала громко возмущаться, закричала, позвала на помощь, она непременно услышала бы, — говорит он. — Ничего такого не было. На девочке никто не заметил после этого ни синяков, ни царапин. И вообще, даже если допустить факт надругательства. Как девочка могла отреагировать на изнасилование? Вероятно, замкнулась бы, избегала бы моего сына. Но в ее поведении ничего не изменилось. После этого мы все неоднократно собирались друг у друга в гостях на дни рождения и другие значимые события. Олег с Олей присутствовали на них, в том числе, вели себя как близкие друзья, я бы даже сказал, что их отношения чуточку переступали за обычные сестринские и братские чувства. Но мы отнесли это на счет мимолетной юношеской влюбленности, которая случалась чуть ли не со всеми нами, и родственные узы на уровне двоюродных братьев и сестер никогда не были тому помехой. 

Предположить, что между молодыми людьми может быть интимная близость, отцу парня и в голову не могло прийти. По его признанию, узнав, что Оля беременна и отец ребенка якобы его сын, он не знал даже, как приступить к щекотливому разговору. 

— Просто спросил его: «Было»? Он ответил: «Да», — рассказывает Николай. — Мы пошли к родителям девочки, чтобы обсудить случившееся и решить, что нам дальше делать. Попросили их, чтобы они забрали заявление, договорились, что мы с женой удочерим эту малышку (УЗИ показало, что будет девочка), и воспитаем ее, чтобы не ломать жизнь своим детям, ведь им нужно еще выучиться, встать на ноги. Но если кто-то из них захочет понянчиться с ребенком, — пожалуйста, пусть приходит, общается. 

Николай признается, что идея об усыновлении будущего ребенка пришла в голову родителям девочки — ее мать предложила им так сделать, на что они с радостью согласились. 

— У нас с женой всего один сын, хотели иметь еще ребенка, но не получилось, — говорит мужчина. — Поэтому, когда узнали, что возможно удочерение, встретили такое предложение на ура. Вообще это был бы удачный вариант. Мы вообще были за то, чтобы не выносить сор из избы и не травмировать психику девочки. А для того, чтобы никто и никогда не смог ей тыкать на прошлые ошибки, рассматривали вариант, чтобы она после родов сменила школу, а в дальнейшем поступила в вуз в другом городе. Мы готовы были взять на себя оплату за ее обучение. 

Но мама девочки, сначала согласившись с нами, через два дня передумала. Когда мы вместе с ней пришли к следователю, чтобы забрать заявление, следователь сказал ей: «В таком случае я вас посажу за лжесвидетельство!». Она испугалась, развернулась и убежала. 

Дальше Николай рассказал, что на процессе мама девочки уверяла судью, что у нее с дочерью доверительные отношения и обоих детей она держит в строгости. Однако ее заявления расходились с делом. 

— О том, что дочь беременна, она узнала лишь через семь месяцев, и то, случайно увидев, как дочь переодевается, — говорит Николай. — Какое уж тут доверие, когда очевидное не замечалось? Но и на это у нее нашлась отговорка: у дочери, мол, были гормональные сбои, менструальные циклы шли не по графику, с задержкой, вот и не хватились вовремя. Не мне об этом судить, конечно, я не врач, но тоже родитель. И мне очень нелегко: семь месяцев сын сидит в СИЗО, и за все это время я видел его всего четыре раза, и то потому, что мне разрешили быть его общественным защитником. А жена видела Олега лишь в суде, за барьером. Она просто с ума сходит. 

 

Николай с горечью рассказал, что к родившейся малышке их тоже не допускают. 

— Я видел Ольгу на улице с коляской, но она, заметив меня, пустилась прочь, — говорит он. — Не стану же я за ней гнаться? Уверен: мой сын не насиловал Ольгу. У них все было по согласию. Да, может, незаконно, рано, нехорошо, но случилось, что случилось. Можно же было решить все по-хорошему, мирно, никого не травмируя и не ломая ничью жизнь. 

Один из общих друзей семей Олега и Ольги тоже пообщался с журналистами. Мужчина сказал, что часто бывал в гостях у тех и у других, и на одном из последних мероприятий обратил внимание на молодую парочку. 

— Пока мы жарили шашлыки, Оля с Олегом в обнимку стояли, — рассказал Евгений. — Девушка доверительно положила парню голову на плечо. По дороге домой я жене сказал: видать, у них более романтические отношения, чем просто братская любовь, но она рассмеялась. Вообще, надо заметить, девочка была очень развита, вполне оформилась как девушка. 

Николай добавил, что когда его сыну понадобились характеристики, то дать их согласились не менее ста человек. 

— Учителя, одноклассники, их родители, наши знакомые и друзья, родственники, соседи — все нотариально заверили свои отзывы о нем и принесли нам. Разве это не показатель того, что мой сын человек положительный, он не преступник, не насильник. 

 

Мать несовершеннолетней девочки, которая считается потерпевшей стороной, разместила в социальных сетях собственное видение ситуации, в которую попала ее дочь. Приводим ее пояснения с небольшими сокращениями. 

— Многое из вышесказанного (имеется в виду позиция родителей несовершеннолетнего парня и комментарии знакомых) — неправда. Родители мальчика утверждают, что между ним и моей дочерью любовь. Что обычно подразумевается под этим? Встречи, поцелуи, совместные прогулки, подарки — невозможно не заметить знаков внимания, которые влюбленные оказывают друг другу. Между нашими детьми ничего этого не было, встречались они лишь на совместных семейных праздниках.  

Поэтому на суде открыто спросила у этого парня, любит ли он мою дочь. Его ответ был: нет! Почему он так поступил по отношению к своей малолетней сестре? Возбудился и не смог сдержать себя. А после он даже не разговаривал с ней на эту тему, он был в ужасе от того, что сделал, ему было стыдно. И это его слова, сказанные в суде. 

Родители мальчика уверяют, что у них любовь, пытаясь сыграть на чувствах родственников и знакомых. Утверждают, что я тоже согласилась с этой версией юношеской любви. Но они забыли рассказать, как на коленях свекровь умоляла написать заявление о примирении, как они приходили и просили поменять статью, и если я пошла им на уступки, то это вовсе не означает, что признала Олега невиноватым. Да, сжалилась, но не простила и на суде просила минимальный срок только для того, чтоб меня оставили в покое. 

Родители мальчика также умолчали о том, как поливали грязью мою дочь, грозили затаскать по судам, натравить отдел опекунства, отец Олега с двумя амбалами приходил с угрозами к моим родителям, убеждал съездить к адвокату, чтобы тот научил нас, что и как нужно говорить в суде, успокаивали, что если моя дочь один раз соврет, то ничего страшного. А зачем ей врать, если, по их словам, у них любовь? Олег сначала говорил, что секс с моей дочерью был у него неоднократно, но на суде заявил, что это было только один раз, пояснив, что при первоначальных показаниях он думал, что так для него будет лучше. 

Получается, мы в суде не обязаны говорить правду, а только то, что нам поможет. Всем окружающим родители юноши твердят, что Олег любит мою дочь и она его тоже, а на суде оказывается, что не любит. Где правда? Для суда, значит, одна истина, для остальных — другая. 

Честно признаться, я сама некоторое время сомневалась в правдивости слов своей дочери: было, не было, сколько раз… Но во время родов акушерка с тридцатилетним стажем сказала мне, что девочка чистая, практически ребенок, и, заметив мое удивление, объяснила, что у нее сохранилась девственная плева, конечно, она не целая, но, скорее всего, половой акт у дочери был только один раз. Мне даже стыдно стало перед дочерью, что я, мать, единственная ее опора и поддержка, не верила ей. 

Теперь начет заявления. Якобы мои родители настояли написать его. Но дело было так: я пришла к ним за помощью и советом: что делать? Родители парня сказали: запишете ребенка на себя, а мы вам будем помогать. Я, конечно, вспылила и в сердцах сказала, что нет, пусть сами растят ребенка! Придя домой и поговорив с мужем и дочерью, было решено, что мы сами вырастим и воспитаем будущего ребенка. К этому времени я и сама уже поняла, что не смогу никому отдать своего внука или внучку. 

Кстати, противная сторона очень настаивала на том, чтобы мы никому не говорили, что их Олег является отцом. Странная просьба, если учесть тот факт, что наши дети, судя по их словам, любят друг друга. Зачем тогда скрывать плод их любви? В роддоме, где мы с дочерью были на консультации, мне объяснили, что ее надо ставить на учет, что она входит в третью группу риска и что медики обязаны сообщить в полицию о беременности несовершеннолетней. Отец Олега, узнав об этом, мне ответил, что пусть дочь говорит, что ее изнасиловали, но не указывает имя насильника. А если узнают про Олега, то он его увезет и будет прятать. 

Пусть мне ответят, почему парень, который переспал с моей дочерью, не вспомнил, что это его сестра, которой всего тринадцать лет?! Он мог впоследствии хотя бы поинтересоваться, все ли у нее хорошо, или просто извиниться за свой поступок. Почему за его несдержанность должна расплачиваться моя дочь? У многих возникает вопрос: почему девочка не кричала и не сопротивлялась? А что, ребенок не может испугаться и просто быть в ступоре? Родителей мальчика беспокоило только одно: чтобы про поступок их сына никто не узнал. А моя дочь почему должна страдать? Некоторые друзья говорят: ничего, мол, страшного не произошло, маленький ребенок в семье это счастье. Желаю всем им такого же счастья, их дочерям — того же. Всем, видите ли, жалко пацана, и мне жалко, а как же детская неприкосновенность моей дочери? Правильно судья сказал: надо наказать, посадить на два года — это самое минимальное, что можно получить по инкриминируемой ему статье. Если бы я не написала заявление и не сказала, что мою дочь изнасиловали, его все равно бы арестовали, и он бы получил наказание намного суровее, чем мы попросили. Как говорится, никто не поймет поступков человека, пока сам не пройдет его дорогой. 

В телефонном разговоре мама девочки добавила:

— Мне не хотелось бы никого обвинять. Все мы люди, и все грешны. Признаю, мы не доглядели за своими детьми. Поэтому обидно, когда начинают лить на нас грязь и говорить неправду. Когда мы первый раз пришли к родителям мальчика, он даже не вышел к нам – понимаю, испугался, растерялся, был в шоке, но и впоследствии он не попросил прощения ни у нас, ни у нашей дочери. 

Вообще не понимаю, зачем надо было обнародовать всю эту историю. Да, присяжные пошли жаловаться на судью. Но отец мальчика зачем на камеру рассказал про то, что случилось между нашими детьми? Выставив нас при этом в некрасивом свете. Да мы ни за что и никогда не отказались бы от своей внучки. А когда увидели этот маленький комочек — эти ножки, ручки, глазки, наших чувств и не передать. Да ни за какие сокровища не откажемся. 

Да, мне и мальчика этого жаль тоже. Поэтому в суде я попросила назначить ему минимальный срок наказания. У адвоката даже глаза округлились. А папа мальчика, пришедший на процесс с папкой каких-то бумаг, даже не стал ее открывать. «Хотел сказать заключительную речь, — признался он, — но теперь не буду». 

Много раз проанализировав ситуацию, я пришла к выводу, что, возможно, не было никакого насилия, но и трогать мою дочь он не имел права. И все эти его отговорки, что он не знал, сколько ей лет, изменение показаний — лишь для того, чтобы себя выгородить. Мы мечтаем об одном: чтобы нас оставили в покое и перестали отпускать комментарии в наш адрес. Да, мы совершили ошибку. Но каждый имеет право на ее исправление. 

 

В Карагандинском областном суде прокомментировали скандал с присяжными. 

"В производстве специализированного межрайонного суда по уголовным делам находится дело по обвинению Олега В. по статье 120 части 4. Это дело рассматривается в закрытом судебном процессе с участием присяжных. 8 июня на основании статьи 645 УК РК суд объявил состоявшееся разбирательство недействительным и возвратил судебное разбирательство к этапу предварительной выборки присяжных заседателей. Причиной явилось нарушение порядка проведения совещания присяжных заседателей и голосования в совещательной комнате. Это нарушение статьи 656 УК РК. На данный момент отбор присяжных назначен на 4 июля", — сообщила и. о. пресс-секретаря Карагандинского областного суда Гульшат Айтбаева.

Татьяна ЛЕБЕДЕВА 

Фото с сайта